Мысль и действие

Обезьяна перебирает те действия, которые для нее являются известными, например притягивание ветки или использование палки. Если какое-то действие неизвестно (непривычно), например составление длинной палки из двух палок, одна из которых полая, то обезьяне к нему прибегнуть значительно сложнее. Животное берет обе палки в руки и держит за место соединения, пытаясь так получить длинную палку. Сама эта попытка, возникающая, когда есть несколько палок недостаточной длины, чтобы достать плод, свидетельствует о том, что обезьяна не просто реагирует каким-то двигательным ответом на текущую ситуацию, но пытается составить план действий для достижения цели. Однако догадаться вставить одну палку в другую ей очень сложно. Обычно это происходит случайно во время игры. Но когда операция соединения палок становится привычной, она легко применяется при решении задач. Таким образом, обезьяна в процессе мышления перебирает цепочки известных действий (инстинктивных или выученных — заимствованных при помощи подражания, случайно обнаруженных в игре и т. д.).

Еще в XIX веке И. В. Сеченов писал, что мышление — это «свернутое» (или задержанное) движение, действие. Не значит ли это, что увеличение многообразия доступных действий является необходимой основой для расширения возможностей мышления? Для нас действие — это не столько движение или мышечный акт сам по себе, сколько направленное взаимодействие с некоторым объектом. Действительно, «разумность» животных мы часто интуитивно оцениваем по их способности манипулировать предметами, которая является предпосылкой орудийной деятельности.

Возникновение орудийной деятельности сыграло существенную роль в развитии мышления. До ее появления глубокий перебор вариантов у животных был востребован разве что при поиске и планировании пути. А для этой частной задачи эволюцией вполне могли быть выработаны и частные решения, мало пригодные для других задач. Однако для многих животных оценка их уровня интеллектуального развития осуществлялась с использованием тестов на поиск пути в лабиринте. Под впечатлением от этих опытов была даже сформулирована лабиринтная гипотеза мышления.

Казалось бы, что общего между блужданиями крысы в лабиринте и человеческим мышлением, например при поиске доказательства математической теоремы? Но удивительная общность, связанная с универсальностью проблемы поиска, имеется. По сути, лабиринтная гипотеза отождествляет мышление с поиском, просто пространство поиска (не обязательно являющееся физическим пространством) уподобляется лабиринту. В этом лабиринте входом является условие задачи, выходом — ее решение, а пути в лабиринте определяются доступными действиями. Таким образом, задачи из IQ-тестов, как и задачи Кёлера для обезьян, требуют поиска или перебора последовательностей действий или манипуляций, что вполне соответствует утверждению Торндайка и лабиринтной гипотезе мышления. Но в чем же тогда отличие мышления обезьяны и человека?..

У ряда животных есть зачатки орудийной деятельности, но раньше считалось, что ни одно животное не занимается преднамеренным изготовлением новых орудий труда (на самом деле, и здесь бывают исключения). Как это ни банально звучит, но именно труд сделал из обезьяны человека. При этом начало технического прогресса и развития цивилизации стало возможным не столько вследствие появления продуктов труда, сколько вследствие развития мышления, необходимого для осуществления этой деятельности. Но как можно проверить, будет ли на развитие мышления оказывать влияние расширение множества доступных действий, которое должно происходить за счет изготовления и использования орудий труда?

Еще одной наукой, получившей активное развитие в начале XX века, стала этнология. И хотя первобытных племен на Земле найти уже нельзя, все еще остаются относительно примитивные общества, которых мало коснулся технический прогресс. В жизни людей в этих обществах большую роль играет самый разнообразный ручной труд. Но как разобраться в особенностях мышления этих людей, если даже об устройстве собственного мышления что-либо сказать трудно?

Американский этнолог Ф. Кашинг тесно общался с индейским племенем зуньи. Пытаясь проникнуть в их жизнь и способ мышления, он, в частности, на протяжении длительного времени выполнял руками все те же операции и в тех же условиях, что и индейцы. По словам Кашинга, он вернул свои руки к тому первобытному состоянию, «когда они были так связаны с интеллектом, что действительно составляли его часть». И даже статья, в которой он в 1892 году опубликовал результаты своих исследований, была им озаглавлена «Ручные понятия».

Как указывает академик В. В. Иванов, опыт Кашинга повторил Эйзенштейн, испытав при этом, что «двигательный акт есть одновременно акт мышления, а мысль — одновременно — пространственное действие». Сходные ощущения, но в более слабой форме, могут ощутить люди, усиленно осваивающие какой-либо вид спорта или некоторых танцев, требующий сложных скоординированных действий в ответ на сложившуюся ситуацию. Некий набор «ручных понятий» можно также сформировать путем длительного решения механических головоломок. Тесную связь мышления и действия показывает также то, что в результате тренировки двигательных функций у маленьких детей повышается и уровень интеллекта.

Таким образом, феномен «ручных понятий» показывает происхождение мышления из действия, причем возникновение труда существенно расширяет набор действий и обогащает мышление. Когда же мышление начинает оперировать символами и операциями над ними вместо конкретных действий, его возможности безгранично расширяются, поскольку оно уже не сковывается тесными рамками движений тела в физическом пространстве.

Использование языка вполне естественным (но вовсе не тривиальным) образом расширяет мышление как «свернутое» действие. Языковое мышление, видимо, имеет ту же природу, что и «ручное» мышление. Исходно для маленького ребенка речь — это такое же физическое действие, как, например, для обезьяны — подтягивание ветки с плодом, поскольку произнесение какого-то слова (например, «няня») позволяет приблизить желаемый предмет или удовлетворить какие-то потребности (причем меняющиеся в зависимости от ситуации). Иногда такое использование языка, направленного на удовлетворение органических потребностей, называется аутической речью.

Позднее (в возрасте 3–5 лет) ребенок может часто говорить, не обращаясь к кому-либо конкретно. Такую речь Ж. Пиаже назвал эгоцентрической, полагая, что она является промежуточной ступенью на пути к социализированной речи. Однако позднее Пиаже согласился с критическим анализом Выготского, в котором показывалось, что эгоцентрическая речь несет в себе функцию мышления и является ступенью на пути не к социализированной, а напротив, внутренней речи, которая часто нами воспринимается как собственно мышление. Но даже при внутренней речи мозг продолжает посылать слабые сигналы на органы речи, что достоверно фиксируется приборами.

Сходным образом, видимо, формируются и «ручные понятия». Сначала человек просто производит конкретные действия, как-то влияющие на окружение. Затем эти действия начинают осуществляться беспредметно в воображаемой ситуации (как в случае эгоцентрической речи), и постепенно они «свертываются» (как и в случае перехода ко внутренней речи), формируя специфический «язык», на котором человек может мыслить.

Между физическим действием и языком, да и мышлением в целом, есть глубокая связь. Однако, как отмечалось, мышление тождественно не просто свернутому действию, но поиску оптимальных цепочек действий, которые бы позволяли достичь некоторого желаемого результата в проблемной ситуации. В случае с физическими действиями такая постановка кажется достаточно естественной, но является ли она правдоподобной применительно к символьному мышлению? В математике, как мы видели, решение задачи в общем виде описывается в форме алгоритма, превращающегося в нужную цепочку операций над символами в зависимости от конкретных условий задачи («линейная» последовательность действий является частным случаем алгоритма). Чтобы решить задачу, нужно найти подходящий алгоритм, но соответствует ли такое представление процессу решения задачи человеком? Кроме того, множество цепочек действий может расти экспоненциально с увеличением их длины, а если требуется найти не просто конечную цепочку действий, но алгоритм, то задача может оказаться и вовсе неразрешимой. Лабиринтная гипотеза выглядит вполне правдоподобной, но она не говорит о механизмах поиска, которые, видимо, могут быть весьма нетривиальными. Тем не менее проблема поиска — это та ниточка, за которую стал распутываться клубок тайн вокруг мышления.